Глава 12. Передача светильника

В алкогольном ноябрьском тумане,
в электрическом сне на виду
у речных фонарей так и манит
лист на лавочку в Летнем саду.

По аллее свободы не весел
шаг, и топь на кремнистом пути.
Чем сомнение уравновесить?
В чём служение приобрести?

Скелеты веток. Все цвета припрятаны
в желтках особняков. Прохожий разве шалый
идёт, похожий… — быть не может! ведь… —
на птицу с пепельными прядями,
и вздрагивают плечи, и мешает
пальто, когда пора взлететь.

— Даниил Андреевич, здравствуйте…
— Вас приветствую, молодой человек!
— Разрешите напомнить…
        — Помилуйте, развитей
не становится память в мой нынешний век!

— Я учился у вас года три тому…
Ринич… По истории Средних Веков,
также Нового времени… ритором
по французской…
     — То-то, думаю: кто таков!
Как же, помню доклад ваш! Евгений… Петрович?

— Только Павлович…

— Помню, помню! Да как живёте? Здоровы?
До высшего балла вы
не добрали чуть-чуть. Всё воззрения! Краше,
виноват, можно выглядеть… Бога ради, кем
являетесь вы сейчас и куда же
исчезли?
   — Хотелось на практике…

— В якобинцы? Ну, как впечатления? Что бы
теперь выкрикнули на весь класс?
Неужели учёбу бросили? Но учёба
не бросила нас.

Вон елей вливают в уши,
подбивая бедных Ванек
мир насилия разрушить
до последних оснований.

Был ничем, но плакать рано,
станет всем: из грязи в князи.
Учат новеньких баранов
блеять накануне казни.

Учат тысячные массы
ставить единицу к стенке —
не по Марксу,
а по Разину по Стеньке.

— Но кто в учителях?
        — Бог весть. По Чаадаеву,
Россия вообще гигантский полигон
истории. Наука миру. Путь, куда ему
не след идти — увы, Наполеон,
да иже с ним. А наш-то бунт, поверьте мне,
Аттилу в силах ужаснуть…

— Сильнее гнёт, и в бедной голове темней,
и недостаток прав…
        — Да-да, но суть
в ином. Сколько помнит себя человечество,
власть отвратительна, уж таков
у неё обычай. Тут в родах мечется
что-то кроме рубля и станков,
что-то от веры… Державный камень
топчет икону, не надо Велеса…
Зло, накопленное веками,
под гранитным спудом шевелится…
Близятся сроки, как белые с чёрными
красным померятся…
        — Не беда, наконец бы
в семью к французам и англичанам. Учёные…

— Болваны ваши немцы!

Все эти Плеве и Нессельроде,
очередной Ростопчин и Апраксин
знать не знают, что спит в народе,
и до чего же их штык напрасен.

Всякого тронь — от ярма зверовиден,
и приканчивается терпенье…
Много стародавней обиды
на губах выступает с пеной.

— Да неужели же всё так плохо?
Век просвещения! Ведь мы
люди эпохи…
     — Бросьте, Евгений Павлович, эпоха
создаётся несколькими людьми.

Да вот не теми, кто по учебникам
водит войска или носит корону.
Бесшумно вращается мир, где кочевником
каждый и общим движением тронут.

Что-то тут потаённое действует.
Что-то зовёт к сомнительной выгоде.
Что-то народами и семействами
управляет как перводвигатель.

Можно не замечать его целым
миром, сытым да развлекательным.
Или почувствовать его цели
и по возможности помогать ему. —

— Но если цель его — реки крови,
и в разнос машина пошла…

— Я не знаю другого способа, кроме
умаления спящего зла.

Друг мой! Я помню вас по выступлениям.
Ступайте на кафедру! Превозмочь
омут невежества с болотной ленью…

— Полицейскому государству помочь?!

— Чтобы кнут ослабить, слово пора нести…

— Крайность иная! Что пользы в пустом…

— Поверьте, без испытания крайностей
нельзя идти срединным путём.

Не уходящей натуре — здоровые
головы надобны в такую прыть.
Призвание историей! Попробуйте
понять, а что-то и предотвратить…

Торопитесь, пока отступило кровавое крошево
и на время улёгся переполох.
Торопитесь, и да поможет вам
русский Бог.

Далее     Назад     К оглавлению