Глава 8. Птицы и звёзды

Новорождённое чешуйчатое небо
качается над головой.
Март нараспашку — с кем бы, где бы ни был
на Якиманке и Ямской.

Сугробы пригорюнились и слушают
рулады птичьи. Тени голубей.
Капель идёт сияющими лужами,
и банный день у голубей.

Один, другой — и все на площадь,
и купно верят, что приспело им,
и каждое перо топорщат,
и лужа по колено смелому.

Чуть что — ухаживаньем радует
подруг, и пуще украшений
одна воркующая радуга
переливается на шее.

А тот ныряет водолазом,
которого пора спасти,
и тут же косит рыжим глазом:
нет ли опасности?

Голову набок, и сам себя спрашивай:
кто такой? кто такой?
Швами и солнцем стоишь разукрашенный,
слава богу, живой.

Богу ли, доктору ли, случайному
ломовику из Замоскворечья,
полтиннику за подкладкой в отчаянии
найденному — всею жизнью и речью —
кому? кому? — сердечный пожар нести
из благодарности, из благодарности…

Рекомендация — важная вещь!
уроки — конечно! даже без торга.
Купеческий мир крепок, зловещ,
помалу излечивает хитрецой от восторга.

— Дума распущена! —
          Чашки с блюдцами
падают со стола.
          — Ну, теперь-то
ждите завтра же революцию,
господа, мне поверьте!

Ждут профессора с адвокатами,
либеральные деятели с поддатыми
питомцами Клио — все подряд
говоруны просыпаются с жуткими
видениями — помилуйте, шутка ли! —
ведь парламент сейчас упразднят.

Тянутся дни, что летние парочки.
Газеты добываются с нарочным.
Ищут приметы — прочти, прочти! —
сколько из интерьера барочного
каркали, волхвовали, пророчили,
а не сбылось ничего почти.

Что же случилось? — Июльским парадом
лип с тополями дачи укрыло.
Начхав на лысины депутатам,
ливень пыль отчистил с мылом.

Где революция? — За тяжкой службой,
чинодралы — утром, а в ночь — транжиры.
Купец обворовывает непослушного
студента, тому опять не до жиру.

Жизнь проходит с двумя гимназистами
по Древнему Риму времён заката.
Щёки ввалились, но рвётся из дому
дух свободы на баррикадах.

Прочь из Москвы! Обозом ли, поездом,
стопом, собаками, на перекладных, —
всё, чтобы исполнять себя, поедом
поедая вёрсты равнин родных.

Летняя ночь дремлет под Тверью,
странники спят перед замкнутой дверью.

Выхода ищущим полушариям мозга
впору довериться звёздам.

В яслях рогожи, в люльке телеги
пить голубое сияние Веги.

С тихим мерцанием — ах, извините! —
всё уступает ей место в зените.

Млечным путём, излучиной неба
лебедь плывёт, и пламя Денеба
уж подгоняет его, чтобы спица
шеи свободно могла поместиться.

Посреди чернозёмного поля,
усеянного зёрнами звёзд, поневоле
смысла ростки ожидаешь от мира,
в гляделки играючи с Альтаиром.

Но от расцветшей бессмыслицы старость
ветви разводит, и ветхий Антарес
кровью над лесом висит — и уколом
света, рождённого в утлом и полом
прошлом, и вот отверзаются веки
видеть библейские дела и веки.

Под заново открытой бездною
остаться крошечным Иовом
сличать величие небесного
царя с ничтожеством земного.

Но путь зовёт, уже затрещину
подносят соне между буркал,
и всё отчётливей мерещится
гранитный очерк Петербурга.

Далее     Назад     К оглавлению