Элегия

Е. С.

Уходит лето, как уходит жизнь, —
неуловимо, неисповедимо,
невыразимо! В этих не- кружись,
веретено забвения, где имя
и то уж истончилось. Ткач скупой
перебирает как гроши: твой голос,
глубокое контральто с хрипотцой
едва заметной; тот бульвар, что вёл нас
по лезвию неузнанной любви;
неловкий жест чуть согнутым запястьем
льняную прядь поправить, но — увы! —
с дымком она смешалась… от напасти
табачной рябь улыбки разлилась
в излучинах лица, под серым небом
каких-то матово-туманных глаз…
вконец заврался… До чего ж нелепо
тревожить угли памяти, когда
увиделись бы вновь — и не узнали
друг друга. Вдосталь счастья и стыда
на мелочь дней за годы разменяли,
химера, муза, молодость, — кому
выкрикивать озябшие фонемы,
да и жива ли?! Дон Жуан, хомут
уныл твой, а потом смешон. Вот с тем и
вертайся на уже привычный путь
охотника за рифмами. Ну что же,
разбуженное сердце не вернуть
в пелёнки вешней робости. Похоже,
не в одиноком иночестве соль,
тем более, лекарство. Вот и спелись,
придуманное прошлое, пароль
к которому забыт. Теперь-то спелым
плодом нырять в провалы языка
немых аллей и возрождаться в гуле
торжественного времени — пока
за гримом желтизны своей огульной
со сплетнями о том, что всё пройдёт,
заботливым суфлёром лицедейства
седая осень заливает рот
водой живой, отчаянной, летейской.