Качели

Страница разыгралась на ветру
по азбуке сомнений, не желая
на фолиант Экхарта мирно лечь
и успокоиться. Лукавый диспут
о бытии неведомого бога,
в котором так уверен старый мистик,
а всё-таки немало напустил
туманных доказательств. Для себя?
Для нас ли, многочисленных потомков,
не верящих в Освенцим? Мой отец
мог запросто бы сгинуть там мальчишкой.
Легла страница так. Могла — иначе.

Но чтение прервал какой-то звук,
спустя секунду снова повторился
и снова — с каждым разом всё сильнее,
протяжней и возвышеннее. Он
сначала жалобой звучал, но скоро
упрёком, богохульством, ультразвуком
страдания. Немыслимая трель
не то небесных птиц, не то эриний
по недосмотру в дольний мир проникла
и билась в клетке воздуха, и вся
сошлась она в таком высоком звуке,
что на него идти, как на войну.

То был обыкновенный скрип качелей.
Не смазывал никто их много лет,
и краска разноцветная облезла
от непогоды. Ельник исподлобья
глядел окрест, и долгая крапива
шепталась на часах, а только стала
ржавеющая радуга добычей
мальчишек загорелых. Ничего
не слышали они, — и слава богу, —
забавой увлечённые. Один
почти что солнышком уже крутился,
и возгласы лучами разлетались.

…Он жил христианином — может быть.
Язычником он был — вполне возможно.
Он жил — вот это правильней всего.
В него впадала жизнь водоворотом,
окатывала волнами восторга
ребяческого с горем пополам,
сквозь пальцы изливалась на страницы
преображённой — это всё. Теперь
со злом она способна потягаться
в кольчуге слов, а чья возьмёт — видней
мальчишке смуглолицему и птицам
небесным и бессильному Творцу.

Когда молчит святая лира, то,
конечно, — всех ничтожней. Но и после
едва ли обращаешься пророком,
скорей, бежишь куда-то. Например,
под пулю, в сериалы, на обложку —
качаться между небом и землёй,
забвением и славой идиотской,
пиррихием и клаузулой, как
меж сочинённым будущим и прошлым
придуманным, весь в длящемся окрест —
вверх-вниз — неуловимом настоящем
на маятнике неба — на качелях.