Личная эра

One word is too often profaned
For me to profane it…

P. B. Shelley [1]

— «Ближних любишь, малыш?» —
Ждут ответа,
но откуда вихрастой макушке лета
знать об этом? — Конечно, лишь
цепь немых ужимок и поз. Когда
попугай-бутуз уяснит, что надо
говорить им всем в перекрестье взглядов
на такое, то слышим «Да!»

В первом медленном танце
всё на ощупь, но ключ из трёх слов
все замки открывает. Ну, так будь готов
верить, врать, повторяться,
и киношную стать, как успешный пароль, со всем пылом
и пивом весенним — на чернеющий ус
намотать. Эй, пацан, не задумывайся и не трусь,
если ночь не остыла.

Шестеря половчей
шестерёнкой привычного мира,
управляться в пределах семейной квартиры
по залёту, старух-новостей
и чекушек-гостей. Визготня
пилорамы и ржавчина телеуказки
по зимнему вечеру — в жар накатанной ласки,
скуку детски-воскресного дня.

С горя зарифмовать
долго ждатьпомирать, а икатьвыживать
вязь глаголов на -ать
всё способна замять. «А понять —
значит упростить», — козыряет подпевкой знакомый фрейдист.
Ну же, циники, мужики, нищеброды,
под подолом резиновой девки — второсортной свободы —
каждый смел и речист!

Время сдало колоду,
и многажды хуже расклад
мог бы лечь. Так что благодари невпопад
одиночества воздух холодный
за вневременный вдох и безвременный выдох. Какой
редкий ход в царстве шулера-пошлости — с тем же азартом
восполнить недостающую карту
жизнью или строкой.

Выбирай. Либо тот,
кто во взмахе солоноватой ресницы
без остатка готов раствориться
там, где ночь двухголосье ведёт
к неизбывной разлуке… Либо тот, кто назло
гравитации, движущей все светила,
верит, преображает, через силу
шепчет, лбом оплавляет стекло.

Вот и всё. И не ищет
награды такая алхимия. Мал
и невнятен, но вложен в нас этот жест. Как сказал
для кого-то — такой же нищий
кроманьонец в чаду пещеры
несколько тысячелетий назад:
— «Я люблю тебя, брат!» —
Выбрав даже не веру, а новую личную эру.

[1] Это слово и так слишком часто опошлялось, не мне опошлять его… П.Б.Шелли