* * *

На постаменте сломанной берёзы —
чьи пальцы, некогда засохшие,
оббило вихрем так, что крона
стала кулаком воздетой к небесам руки, —
сидела одинокая ворона
и кричала тем, кто внизу собрался.

Они — все юные и сами как гвоздики,
исполненные жизнью, неподвластной
им, но смиряемой приличием или скорбью, —
стояли полукругом над оградой
и камнем с датами. Ноябрьский ветер
рвал из рук венки.

И вестник каркал из-под облаков
о человеке из воды и страха,
как он врачует водкой совесть,
после дразнит косую, после плачет
и меняет платок, привычки, адреса,
намучается и ложится…

И двое повернулись к птице,
так и не разняв заиндевелых пальцев
в немом рукопожатье. Та
качнулась под очередным порывом
и тяжко сорвалась, — должно быть
испуганная чем-то.