Глава 1. Рождение цесаревича

От рождества Христова год
одна тысяча девятьсот
четвёртый. На смену пыхтящей эпохе пара
с тонким жужжанием идёт электрический век.
В огромной стране, где веками у власти один человек,
год маленькой победоносной войны и патриотического угара.

— Ураган-то какой над Москвой…
— Все кресты посрывал, и по брёвнам…
— А «Варяг» не сдаётся и в бой…
— Заманил в треугольник любовный…
— Укатаем японцев за год…
— С-под венца, и с чужою невестой…
— Был министр, а стал мокрое место…
— Всё в куски: экипаж и народ…

Лето — в полный рост, но тихо в Петергофе,
к августу гостей сковал мороз.
Брошено ружьё, и августейший стынет кофе
на платке, сыром от слез.

Отчего бледней вуали кисть императрицы,
тень у глаз — воды темней.
Разве давеча не соизволил тут родиться
цесаревич Алексей?

Отчего врачи одно и то же птичьим хором
повторяют и молчат?
Не поправится наследник скоро…
ни скакалок, ни мяча…

Никаких заборов, пряток, детских
игр… иголка, розы шип…
как же царствовать… молчите… но не деться
никуда… любой ушиб…

Отчего не ждать чудес? Вели им,
Господи… вели им… и опять
обморок… у горя имя есть: гемофилия.
Кровь идёт — и не унять.

— А на нас Господь возложил…
— Государь со своим ананасом
— Разорались газетчики свыше сил…
— Всех Сибирь остудила бы разом…
— Времена-то не те, а к зиме…
— За Можай миллион не заныкать…
— Да и хлопотно взяться, а Никки…
— Для него вся Россия в семье…

Сердцу не прикажешь разделиться.
Не по эшелонам, уходящим в Порт-Артур
от вокзалов смертницы-столицы,
белой ночью видной чересчур;
не по власти, тяжкой и бессильной
на империю узду надеть, —
по единственному сыну
плакать и молиться в темноте.

Ночь. Ворочаются крейсера на ложе
Балтики, держась за якоря.
Снится вольница России, где надёжа
лишь на батюшку-царя,
где гудок фабричный сонным воем
баламутит воздух на Неве,
где холопство многовековое
спит и бродит в каждой голове.

Далее     Назад     К оглавлению