Глава 2. Первая встреча

— Женька! Ринич! Здорово, земляк!
Всё студентом?
     — Считай, недоученным.
Здравствуй, Петя. Не ждал. По какому величеству-случаю
оказался здесь?
     — Просто так.
Тут столица, и я тоже парень пригожий.
Страсть как мне надоели родные провинциальные рожи!
— Ты давно ли? Что, как старики?
Все ли живы, здоровы ли? —

Разговор поначалу скачками неровными
движется от пожатия руки
до объятий в украшенный инеем вечер
долгожданной субботы.
          — Ну, брат, вот так встреча!
И где — в кабаке у Сенной!
Романтичнее места не выдумать!
Все живёхоньки. Екатерина Давыдовна
шлёт привет тебе, грамотей записной.
Наши думают: весь в науках. Куда! Эвон где ты
запиваешь гранитные крошки университета!
Я с неделю тут. Захожу: он, не он?
Тут у вас черт-те что, тут политика!
Ты слыхал, что готовится?
          — Выйдем-ка
подышать…
     — Есть один поп, Гапон…
— Знаю, Петя.
     — Откуда?
          — Друзья рассказали. Тут уши
тесновато развешаны. Будет гораздо нам лучше
поболтать у меня, приглашаю!
               — Нельзя
отказаться по нашенской бедности…
— Это близко, пойдём. —
          Готовясь обет нести,
выходят старинные наши друзья
на Садовую улицу под январскую вьюгу, а с тем и
прямиком на страницы революционной поэмы.

Ноги вязнут по грязи,
смешанной со снежной кашей.
Кланяется ветру каждый,
хоть и ближнему дерзит.

Важному городовому — то прихлоп, то притоп —
на морозе выпить не с кем.
Бабочки летят на Невский,
запахнув пальто.

Подгулял честной народ,
всякий норовит мыслете
выписать на этом свете
и отметить новый год.

Пьяные мастеровые — зашибут, не зевай!
Манны медной ждёт калека.
С развалившейся телегой
спорит новенький трамвай.

— Мы у цели, Петя. Ночлежный дом
на Сенной, как есть пресловутая
Лавра Вяземская. Босяки тут годами живут, а я
квартирую недавно.
          — Какой Содом!
Ногу некуда ставить. Скажу без лести:
хорошо же у столбовых дворян Риничей нынче поместье!
— А в гостях у них — семинарист Мурашов,
Пётр Иваныч. Как видно, всё спуталось… —

Полукруглых фасадов келейная утлость.
Бриг, потрёпанный слишком уж хорошо
ветром странствий. Завьюженной галереей —
трюм раззявленный. Флагом оборванным — тряпки на рее.
Крепко тут судьбы сели на мель.
Крепко разлита вонь перегарная.
Дети в обнимку с пройдохами старыми.
Люди стеклянные сбились в артель.
Не кораблекрушение — жизнекрушенье,
не то ругань за стенкой картонной, не то неусыпное пенье.

— Ты читаешь газеты, давно ли?
          — Я их продаю,
на Дворцовой. Место хлебное, и все сплетни там
забесплатно. Тишь-гладь многолетняя,
а теперь? Что-то будет в петровском краю!
Стачка, брат! Беззаконие с Путиловского завода
как пошло! А всего-то
поругался с мастером там один
из рабочих, за что — и не чает сам.
— Всё великое в мире случается
от ничтожных причин.
Что-то в воздухе переменилось, и это
постепенно распространяется по белу свету… —

Метель поёт, отыскивая щели
между извёсткой и фрамугой.
Фанерные соседи что-то делят
под снежной мухой.
По-заговорщицки и откровенно
фонарь подмигивает в мути заоконной.

— Россия, Петя, — страна веры,
а не закона.
Тут присягают не царю, но Богу
в его лице…
     — Что делать нам?
               — Надеяться.
Надеяться, что крови будет много,
а не безделица. —

Январский вечер тяжек и недужен,
глумлив на вяземский манер.

— Не бомбы ли кидаешь?
          — Хуже,
дружище, я — революционер.
— Чудно! А кто из нас мальчишкой
цветы жалел и птиц выкармливал,
не Женька Ринич?
     — Да, лет десять с лишком
тому. Теперь не стая голубей, но армия
студентов, нищих, работяг — для виду
покорных. Се народ.
Всё завтра, завтра! Неужели выйдет,
что русская Бастилия падёт?!

Далее     Назад     К оглавлению