Глава 3. Кровавое воскресенье

Утро засвечено солнцем.
Тихий семейственный сон царь
видит в излюбленном Царском Селе.
А в нелюбимой столице
тени тревожные пали на лица,
шашку казак поправил в седле.

Воздух сковало морозом.
Веет неуловимой угрозой
пар изо рта хмурых солдат.
Зрелище века лёгким-лёгким
шагом подходит, а на галёрке
кто любопытен, кто и поддат.

Все то ли праздника, то ли пожара
ждут небывалого. Кто-то, пожалуй,
предвкушает уже грабежи.
Кто-то снежки затеял не к спеху,
укрывается жарким смехом
и за барышнями бежит.

Штиль. Самый ветер бастует.
Город вымуштрован подчистую
и штыками блестит, но враг
ждёт. Петропавловские батареи
спят, и над министерствами реет
только что утверждённый флаг.

Синее — небом, и белым —
снег, и всё разномастное дело
станет за красным. Такого добра
и среди нищих искать недолго.
На окраинах у рабочих посёлков
толпы чернеют с шести утра.

— Сколько нас, братцы! Многие тысячи…
— Весь Петербург поднялся на рать…
— Всех не уволишь, в части не высечешь…
— А если всё-таки будут стрелять?..

— Что? По народу?!
          — Не могут с японцами
справиться!
     — И по священнику?!
               — Тут,
прямо на улицах?!
          — Лишнюю порцию
трусу! —
     И кашу под хохот несут…

— Мы же пойдём без оружия…
— Объясняю тебе вдругорядь…
— А забалует из наших кто — дружно мы
жизни свои обещали отдать!

Вот отслужили молебен, и выплыли
две-три иконы, на солнце горя.

— Если же царь просьбу не выполнит,
значит, у нас нету царя!

Выступили. Над толпою воздеты
императорские портреты
между хоругвями. Новый исход
под многометровым плакатом
в третьем ряду со словами: «Солдаты,
не стреляйте в народ!»

Древняя вера зовёт. Не затем ли
в новую обетованную землю
движется всё с разных сторон,
и во главе людского потока
держит огненноглазым пророком
крест Георгий Гапон.

— Этакий сброд, Ваше превосходительство…
— Кто позволил горе-парад?
— Сами же прежде с Гапоном сходились вы…
— Да, но чего же они хотят?
— Скоро неделю филонят. Петицию
даже составили, мыслят вручить…
— Сходят с ума! Что же полиция?
Или скорее помогут врачи?

— Думали, как-нибудь рассосётся, ведь
революционеры тут не при чём…
— Это не поп, а пень стоеросовый
с эсерами за плечом…
— Смирный по первости, вчера прямо он
к бунту звал и бесчестил знать…

Между кнутом выбирая и пряником,
хуже всего — колебаться и ждать.

———————————————————

Вытоптан снег у Нарвской заставы.
От перехода ночного суставы
ломит и зло берёт. Вот бы назад,
на постой к молодухе и чарке!
Ангел на триумфальной арке
опускает долу глаза.

— Скверное дело выйдет, поручик,
не дошло бы до нашей вины…
— Как нас увидят — сбегут. Ну, получат
своё плашмя пониже спины…

Меряет вёрсты взгляд многоокий
на заводской Петергофской дороге.
Что-то зашевелилось там вдруг
мерно и неотвратимо, как время.
Выругался полковник и в стремя
крепче вставил каблук.

Линия смерти легла под прицелами,
только пальцы дрожат у щеки.

— Что если врут офицеры нам,
и не ряженые бунтовщики?..
— Что если в гуще осмеленной
брат заблудился или отец?..
— Что это, уж не во сне ли мы,
не одурели вконец?..

— Наголо шашки! — Рысью! —
          Сквозь сон
в массу врезается эскадрон.

Режет масло казачий нож,
и возвращается на правёж.

— Нехристи клятые! По своим же?! —

Щупальца рёва ближе и ближе…

Пасть открывается… камни летят…
Залп! — Отпрянуло всё назад…

Смешиваются рёв и вой…
Залп! — И новый готов убой…

Подымается вновь набег…
Залп! — И валятся люди в снег…

Трижды накатывалась озверело
на триумфальный гранит всем телом,
треском ружейным распалена,
прежде чем схлынула от заставы
в ужасе и в одежде кровавой
человеческая волна.

Всё разбегается, и сквозь стон
вновь срывается эскадрон.

Кони топчут пламя икон.

— Жаль, но будут знать закон. —

Требует снова ветхий завет
жертвы опричной за давностью лет.

Снег дымится, и в алый след
императорский лёг портрет.

В разных концах Петербурга, похоже,
происходит одно и то же:
так же расстреливают без суда,
солнце над трупами так же светит,
но постепенно меняется ветер
бедной истории навсегда.

Далее     Назад     К оглавлению