Глава 14. Не-деяние

— Смута кончилась, так на что он нам…
— Гофмаршал — не мало?! А статс-секретарь?..
— Удаление уж уготовано…
— Затмевает всё. Самый государь…
— Больно смел. Чтобы так фраппировать…
— Стыд безволия — наитяжкий стыд…
— Стычка с Дурново грозит пирровой…
— Да и Дума этого не простит…

— Только бы террористы! Карательный
зуд не даёт и полякам покоя…
— Законопроект против аристократии —
вот, доложу я вам, что он такое…
— Изгонять из столицы Распутина
как сектанта и гипнотизёра…
— С этим ему никогда не распутаться,
императрица не стерпит позора…

Тяжко окапывать пал революции,
только ещё труднее с притворной
лестью и наставлениями куцыми
в чаду интриги придворной.

Равно и царедворцам и думцам
кровь тут готовы по топору пустить.
Сколько же велеречивых безумцев
носа не видят по близорукости!

Скрывается за туманом и дымом
непримиримость.

Отрыжкой великодержавного Рима
непримиримость.

На каждом лице, проносящемся мимо, —
непримиримость.

Возвышается, падает, пропадает,
снова тянется к небу, мелькая вчерне,
телеграфными проводами
жизнь — в изжелта-зелёном дорожном окне.

То идти в параде, не то усесться
на приёме — там и там делать вид,
а на рельсовых стыках сердце
вновь оступается и сбоит.

Август замаскировался под Цезаря.
Дворцовый чугун до чего тугоплавок
и важен! Что там, в конце процессии?
отставок? значит, отставок.

Не ответит, как ни окидывай
хутора и степную жатву,
русский дух, немецкий акцент, —
и державное детство Киева
былью манит, а за вожатых
царь, министр и приват-доцент.

— Евгений Павлович, помилуйте, вы-то здесь
какими судьбами?
        — Университет
отправил к пещерникам. В общей выгоде
и диссертация и предмет…

— Поверьте мне, завтра же ноги его…
— Диктатора с возу отправят на раз-два!..
— Только бы не обсчитаться стократ…

Вся страна собралась под Киевом
на торжества в честь отмены рабства
каких-то пятьдесят лет назад.

———————————————————

За чаем семья. Ни беседы, ни отдыха.
Еврейский достаток подполен и шаток.

— Шломо Израилевич и Мордехай…
Сладилось дельце моё, но осадок…
Нам говорят: городской голова…
— Власть попирает и наши права!
Жить и шептать о погроме на ухо…
— Чем вы ещё себя, сын мой, потешите?
— Сыт я по горло трусливой наукой.
— Увидим ли, как ликвидирован вешатель?
— Ваша ирония всем тут известна.
— Бога ты, Мордко, вернул бы на место.
— Всё талмудистика — рабий закон!
— Ой-вэй, мой маленький Наполеон…

———————————————————

— Дмитрий, день добрый. Меня вы забыли? —
— Простите, не помню. —
          — Жандармы? Побег? —
Рука — из революционного прошлого или
будущего — через век.

— Ринич, если не ошибаюсь? — Так точно. —
— Извольте меня пропустить, я спешу.
— Поближе к премьер-министру и очной
ставке? — Я не выношу
поучений! Что вам угодно? — Чтобы карман
не был так оттопырен ваш. — И всего-то? —

На ипподроме азартен роман
с молодостью, конской статью и модой.

— Истиной движимы или местью,
но прославите мученика вдвойне…
— Помяните слово, на этом месте
поставят памятник мне!

— Без браунинга обошёлся спаситель…
ничего не измените… только кровь…
— Не проповедуйте уже, донесите…
— Ни я, ни вы не судья, Богров.

Хватка слабеет. Кисть вырвана ловким
душевным движением. Не оттого ли
Бог не вмешивается в постановку
мира, что ценит свободу воли.

Всё галопом из загона,
даже выстрела не ждут.
Неужели нет закона
нравственного, только кнут?

Сплошь начальственная мера…
Сколько жизней на весу!
Пусть наивной будет вера
в разум… Нет, не донесу.

———————————————————

Пруд обернулся линзой вогнутой,
фонтаны — блеском неустанным,
и к солнцу лепестки развёрнуты
ржавеющих уже каштанов.

Как женственен изгиб ствола,
и россыпь солнечного света
ложится рябью в зеркала,
и веера свисают с веток.

Тенистый танец заполошен.
Остановиться с ним на чём бы?
Плоды — вот до чего дошло уже! —
напоминают мину с бомбой…

Смертоносное счастье, помедли, помедли,
не обознаться бы веком, где мы, —
не торопись исчезать под землю,
обманчивое теченье поэмы.

— Кровь на руках акушера свободы…
— Сделано много. Всего не разрушить…
— Отправят лечиться на тёплые воды…
— Хоть отдохнёшь наконец-то, Петруша…

Время показывает нам оперу,
свиту свою, параллели, примеры,
трагедию, фарс или карнавал,
где исполнители наспех подобраны,
и для кого-то всё это — премьера,
кому-то — измена, кому-то — финал.

Не сказка, но аттическая драма,
и не на сцене в полный рок —
но к рампе шествует упрямо,
того гляди, взведёт курок.

Хищной усмешкой губы подёрнуты.
За сводами лба — ночь или вой?
Лицо человека или подённое
орудие — но чего?

Освободилась или осиротела
власть? На бархате кресел снежный лоскут
мундира. Хлопок. Ещё один. Осело тело.
Схватили. Уже бьют.

…липкой рукой и знаменьем крестным
предупреждая и благодаря…
    — Гимн! Гимн! —
Спокойно, отчётливо и уместно:
«Счастлив умереть за царя».

Далее     Назад     К оглавлению