Глава 15. Говорит время

Мытьём ли, катаньем страна вошла обратно
в предуготовленный ей паз,
торгует, крестится и шествует парадом
уже остатний раз.

Всё распогодилось, но буря большей частью
рокочет и ворчит в сердцах.
Что урожайное, что нефтяное счастье
сегодня — завтра прах.

Лить сталь и олово пора земным заводам,
и ангелам рыдать на небесех.
Но сонька тёмная и паралич ильич дремотный
наваливаются на всех.

Сановнички почивают с министрами —
да разве пожалует смута назад?
Всё успокоилось. Матушка исстари
стояла. Попы и дворники спят.
Те с голодухи, а этот облопался.
Квартальный всхрапывает навзрыд.
Империя — вся на стареньком глобусе
и в новом столетии спит.

— …-измам и титлам — тлеть в бумажной листве,
и царь не на троне первейший, но — в голове
первого встречного, и нечто
высшее в нас доныне рождает путь,
коим и подвигается планета, того ничуть
не замечая в круговороте времён, конечно.

— В опасности церковь и государство!..
— Ни полушки в загашнике, на мели…
— Прихлебатели хлыстовского старца…
— От распутника слышу-ка, отвали!..

— …первая степень — пещеры, огня, избы,
страха и церкви, обуздывающей лбы,
Бога-надсмотрщика с бухучётом
доблестей и грехов. Отсюда же и закон
палочной нравственности, крепок со всех сторон,
искушаем лишь вольнодумцем каким да чёртом.

— Черносотенным выкрикам потакая…
— С такими друзьями не нужно врага…
— Вдоль по Невскому вся иду такая…
— Лилипутин — из каждого утюга…

— …следующая степень — цеха, корысти, книг,
башен, фонтанов. Мистический родник
пересыхает под торжествующее: Бог умер.
Метафорический вакуум, туманный водораздел
фантомной души, обездушенных тел,
брошенных на себя во всемирном шуме.

— Грязи газетной святому Григорию
лейте покрепче, всё ведь не зря…
— Это — рычаг, давя на который мы
с корнем выворотим царя…

— …станем ли третьей степенью — над средой
и конституцией? В куполе черепа земной
шар переполнить и не охранять границы,
ощупью чувствовать, как на постаменте ума
Вселенная веры сгущается, и сама
учит пути, и звёздным теплом хранится.

— Таблоиды рыщут: в овальных и свальных
не то — кабинетах, не то — грехах…
— Сегодня в царской опочивальне,
завтра с мадоннами в номерах…
— Родзянки, Гучковы — ату его! — кто ещё
ногу подымет на царский альков?

Между Двором и Думой побоище.
Залпы речей. Перья штыков.

— Начальное образование — элоквенция
чреватая… — Батюшка ваш покойный не зря
кухаркиным детям… — Слово интеллигенция
исключить давно пора бы из словаря.

— Неокрепшие головы склонны к брожению
от лишнего знания… — Вновь прецедент
порчи бумажной… — Много способствует унижению
власти любой адвокатишко али доцент…

———————————————————

Буйство юности до конца ль
перелито в сухую горечь
глаз, обуздывающих даль
с придорожного косогора?

Что удастся растолковать
в царстве пошлости или рабства…

— Панславизма святая рать
успокоит немца на раз-два!..

Что нести, да какой предмет
с милосердием свяжет гордость…

Календарь оборванных лет.
Лето четырнадцатого года.

Время течёт из будущего — сквозь нас,
полных нужды или зависти, — в сотый раз
ежеминутное счастье вручая ненужным даром,
ускользая сквозь пальцы напёрсточницы-судьбы,
губы обветривая и рассекая лбы,
за спиной отливаясь чумой, отчаяньем и пожаром.

Чадит, окупается и торгуется,
и дредноутами меряется Европа.
Всё медленно сползает в какую-то
тварную и рукотворную пропасть.

Саблей секундной на полном скаку
по циферблату, газетой в мозгу,
вирусом, встречным пьяницей на повороте,
могильным червём, пастью самой земли
настигает мало-помалу — что ты там ни мели —
лавина уничтожения всякой плоти.

В холе и жите, а тенью Бисмарка
машут, и о проливах к обедне
мечтается, а не то зовут высморкать
на сторону мягкотелые бредни.

Юностью, опытом, смертью — одно лицо
умывается и укладывается заподлицо
с корнями и предками. Каким тут ещё заветом
впору утешиться? Чем одаряет Бог?
Днём незабвенным. Правом, чтоб каждый вдох
наполнил свои паруса этим общим ветром.

Знати, священничеству ли, черни
только затем и дана свобода,
чтобы из частных предназначений
вырастала судьба народа.

Но если… Война, разорение, смута —
не за грехи, за бездействие наше
в чём-то? Что за жестокость? Кому так
важно не отвратить эту чашу?

Словом непонятым, писком мышиным,
бедными рифмами — что можешь ты,
когда блеском облитая чудо-машина
будущего разминает винты.

———————————————————

К чёрту молитвы. Пальцы сомкнуты
на штурвале. Сигнал на взлёт.
Время застыло, как вышло из комнаты,
но скоро войдёт.

Шарф авиатора. Шлем с очками
дрожит у стрекозы на весу.
Всё побеждая — тяжесть и страх —
летит! летит! лопастями чеканит!
Над морем цилиндров и рук внизу
царит дирижёрский взмах.

— Насилие ради общественного блага…
— Освоение жизненно важных земель…
— Нота, продиктованная отвагой…
— Прогресс — наша миссия и цель…

Всё выше и выше. Потоком и роком —
не Фаэтон, так Лаокоон,
не корольку под стать — королю
воздуха, уверенно и широко,
штурвалом выдрессировав небо, он
заходит на нестерову петлю.

— Вконец обнаглели тевтонские ироды…
— Россия суть Голиаф. Спесь да барство…
— Линейный флот есть сугубо мирное…
— Не менее чем престиж государства…

Но что это? Кашляет, глохнет, чихает
мотор! хуже нет новостей!
кошмар альтиметра! волчком впереди
горизонт! Зевак, Иафета и Хама,
мешанина крыльев, тряпья, костей
накрывает…
      — Гляди, гляди!

— Англия струсит. Французское шапито…
— Средняя Азия — партия вдолгую…
— Балканские дела — ровно то,
что выманит медведя из логова…

Что там? Фейерверк? Праздничное, злое, алое
выплывает из будущего… что за след?
грохот? к нам движется? что-то небывалое —
и раскрываются глаза газет.

— Всего лишь частичная мобилизация
в ответ на позицию австрийцев…
— По-братски должны обязать царя
созвать конференцию и объясниться…

— Франц-Иосиф миролюбив, стар и сир…
— Кайзер и тот признаёт перегибы…
— Егда рекут мир,
зачинается всепогибель…

Ближе и ближе… завеса туманная
тает… и вот время входит… и поступь его черна.
— Срочные новости!
        Германия…
Австро-Венгрия…
      Сербия…
          Война!

Далее     Назад     К оглавлению