Глава 24. Возвращение

— Известия! Городские известия!.. —
По Казанской, Власьевской, Духовской
мальчишки с газетами.
          — Босоногие бестии,
брюки забрызгали…
        — Эй, постой!

В обезмужиченной губернии, где
злые бабы, подростки да старики,
сыплется горохом: эсер, кадет,
резолюция, воззвание, комитет
ажно уши закладывает у Волги-реки.

— Там и землю поделим, не сумлевайся…
— Энтим-то? Теперя кому нужны…
— Было Ваше Сиятельство, а нынче Вася…
— Про одни дрожды не говори двожды…

— Изо всех студентов-должников был один,
да и с посещаемостью курса швах…
— Вы ещё жалуетесь? Да помилуйте,
какие лекции?! Город на ушах…
— Господин Ринич, желаю здравствовать!
Какой оборот и на будущность вид!
— Что за смех, что за радость вам,
когда мир постоянно горит?

Хороводы веселья идут стороной
и обходят всегда ненужный им
горький опыт иллюзий. Ну что же, в родной
край, где жили, радовались, недужили.

Всё в целости. Манит платьем и движется
орбитой семейной и топким бытом
двухэтажный дом на Воздвиженской
давно разграбленный и забытый…

Всё в целости. Печь, занавески, кровать,
бельё на верёвках и стол при параде
с кухаркой и нянькой. Пора обнимать
и пора уклоняться от объятий.

Встречают в сенцах. Горячие руки
предчувствуют уже стужу разлуки.

— Что ни новость: Крылов! Лебедь, рак и щука,
матрос-министр, демократ-командир…
В головах у всех та ещё наука,
только бы хватило ума на мир!

— Господам не до мира с простолюдинами…

— Вразумить солдата и разночинца…

— Не затушите то, что горит дотла…

— Лиза! Бог не сочтёт нас невинными,
когда мы сбежим или отмолчимся
от надвигающегося зла.

— Чем думать о Боге и о душе,
обо мне бы подумал и малыше!

— Якобинцы готовятся, знаю прочно,
и тогда я не сумею помочь вам.
Нужно попытаться, Лиза! Не сдюжить,
хоть попытаться! А станет хуже,
к зиме ведь надобно ждать и голода,
могу не вернуться… Не помни во зле…
В деревню к матери — подальше от города,
поближе к земле.

— Женечка, зачем, за что?! Ведь убьют!

— Ничего не поправить нам, сидя тут…

— Пропадёшь ни за ломаный грош…

— Окольные тропы… Пожизненный стыд…

— Поступай, как знаешь. Ты живёшь,
как свеча на ветру горит.

Раздвоиться бы! Броситься. Отпереться
и остаться. Действовать — и не рвать сердце
долго, коротко ли, совсем без толку —
ради сверхчеловеческого чувства долга.

———————————————————

Мать-и-мачеха из грязи наивно
к небу лезет жёлтым огнём.
Зеленоватая дымка на ивах
сгущается с каждым днём.

Синева наполняется в перелеске
гомоном и трелью. Любой изгиб
так и тянет к себе. В клейком блеске
распускающиеся листья лип.

Всетворящая жизнь в глаза и уши
усмехается над сединой. Там и тут
карие берёзовые погремушки
качаются в долгом небе и ждут.

Солнца? Знамения? Твоей готовности
ещё оттаять? О чём бы сказали
с кафедры весны? Что нести, что вести
по дороге, в чащобе и на вокзале?

— Пойду, Пахомовна, помитингую…
— Заглянул под ёлку, да и таков…
— «Ведомости» нынче чего загнули…
— Погоди, прибавится едоков…

У перрона сходится, как на тризне,
плач платков под женские рифмы жизни.

Клубы пара запутались между колоннами,
давкой, баулами, охами, стонами.

— Деревня! Спекулянты и скопидомы…
— Мужик-то хлеб придержать горазд…
— А нам брюква да репа — удобно!..
— Понял, что втридорога продаст…

Рядом с дождиком сеются напропалую
торопливые вокзальные поцелуи.

Чугунная гусеница последнего поезда
равнины и судьбы готова есть поедом.

Когда же уже? Темно и трогательно
подняты персты — и всё за кадром.
Вагонными суставами трогаемся,
и рельсы поют в солнце закатном.

Тронулись! Плачем, ботинками на весу,
забитыми лавками, пустыми тронами,
шипением, свистом — слава богу, везут
во спасение от гибели. Тронулись.

До свидания, розовый город! Перестуком товарняка
я пройду через руки твои, не узнанный
златоглавым купеческим бытом,
от звонка до звонка
с головой — полным кузовом
слов чужих, сто лет как убитых.

Пот мешается с копотью от угля,
вся страна взбаламучена,
горизонт заволакивая дымом,
в Елисейские метит поля,
поголовно вооружена и научена,
рвётся в упряжи и помалу становится дыбом.

— На Дону в шоколате всё и какаве…
— Не боись, перепадёт и жидам…
— Виженемо кацапів голими руками…
— Своего буржуя скинем, да и туда…

Место встречи — и зал ожидания,
смертный шаг, уводящий за край
вековечной надежды… На губах — до свидания,
в сердце — прощай.

Прощай небывалое счастье
замученное на полях украины
переломанное в подвалах голгоф
из лагерной бани ногами вперёд
в удушливой наготе ежедневной
гекатомбы за-ради бога
по имени Принцип

героизм безымянных спартанцев
ложится под бронепоезд
стихи в дневнике на самокрутки
фотографии на потеху
месть собирает слепую жатву
руль красно-белого террора
дрожит в руках

о забитой прикладами вселенной
или плетьми казаков
о симфонии никогда уже не сочинённой
младенческим писком у тела матери
о невероятно совершенном чуде
человечьего мозга
только что разбрызганном по песку

всё неповторимо
и повторяется
кошмарным экзаменом
под вечный небось

Далее     Назад     К оглавлению